Максим Кронгауз: Влияние языка-соседа неизбежно

Традиционный, уже тринадцатый по счёту, Международный Пушкинский конкурс для учителей русского языка ближнего и дальнего зарубежья объявила «Российская газета». Для фонда «Русский мир» этот конкурс тоже «свой», поскольку мы оказываем финансовую поддержку организаторам. Цель конкурса – моральная и материальная поддержка самых энергичных и талантливых педагогов-русистов за рубежом. На этот раз организаторы выбрали тему с довольно длинным названием: «Русский язык за рубежом: бедняк?.. богач?.. Как ближнее и дальнее зарубежье обогащает русский язык».

В самом деле, на каком русском языке говорят наши соотечественники? Определённо, он несколько иной, чем в России, и чем дальше, тем больше будет отличаться. Просто потому, что сама реальность в России и в других странах хоть немного, но отличается. Так что же это – ошибки или вариант нормы? Как оценить русский язык наших соотечественников сегодня?

Дело ещё и в том, что с 2013 года трудовые мигранты, приезжающие в Россию, будут обязаны сдавать экзамен на знание русского языка, а значит, вопрос этот приобретает конкретность.

Обо всём этом предлагаемая беседа с известным специалистом по русскому языку, директором Института лингвистики РГГУ профессором Максимом Кронгаузом.

– С нового года вводятся обязательные курсы русского для гастарбайтеров. Язык, которым владеют приезжающие к нам работать, не побоюсь сказать, чудовищный. За сколько лет мы сможем вернуть наших соседей на прежний уровень владения «великим и могучим»?

– На советский уровень мы уже не вернёмся никогда. Да и нет в этом потребности. Нужно, чтобы в России не появлялись замкнуто живущие группы, не говорящие по-русски. Разумно сделать так, чтобы все мигранты были в какой-то степени интегрированы в российское общество. Но требовать от дворников или продавцов на рынке, чтобы они изъяснялись на прекрасном литературном русском, по меньшей мере, странно. Наоборот, некоторая стилистическая атмосфера базара должна присутствовать, в том числе и в языке.

– Опасно для языка, когда «улица» говорит неправильно? Мы, к сожалению, хорошего языка почти не слышим ни на рынке, ни в студенческой аудитории…

– Не очень удачные слова для оценки развития языка: «хороший», «плохой», «опасно». Дело в том, что сегодня русский язык, как и многие другие, существует в совершенно новых условиях. И ужасаться тому, что русский на постсоветском пространстве, и не только на постсоветском пространстве, но и в странах с большой российской или советской эмиграцией, впитывает что-то из соседних с ним языков, не стоит. С этим бороться не нужно, а нужно просто понимать и описывать соответствующим образом.

– Отказавшись от священной для любого лингвиста «нормы»?

– Я этого не говорил. Нет задачи важнее, чем сохранить некий общий стандарт, то, что у нас принято называть литературным русским языком. Потерять это, конечно, не хотелось бы. Для многих языков лишь стандарт и связывает многочисленные диалекты. Только существование единого стандарта позволяет нам считать одним языком то, на чём говорят в Швейцарии, Баварии и Саксонии.

– Речевая норма пока за Москвой?

– Элитарность – за литературным языком, который сформирован на основе московского диалекта, но при этом это тоже не так очевидно: очень сильна лексикографическая школа в Петербурге. Соответственно, в Толковый словарь русского языка попадают некоторые слова, характерные именно для петербургского лексикона. Простой пример: «поребрик» – по-московски «бордюр». Язык разнообразен, и все его варианты заслуживают уважения, даже такие, о которых принято говорить презрительно: украинский суржик и белорусская трасянка. Если о языке говорить в категориях «порченый» или «первоклассный», то все варианты современного русского языка придётся признать испорченными. Все они в последнее время изменялись, к примеру, московский – под влиянием английского.

– Как ни либеральны современные лингвисты, готовые с любовью описать всю языковую стихию улиц Москвы, Киева и Душанбе, словарь всё это богатство не вместит?

– Наша задача состоит в том, чтобы отмечать то, что действительно должно входить в словари русского языка, а что должно быть признано разговорной лексикой данного региона. Такие местные словечки встречаются и в речи очень образованных людей. Скажем, мой коллега, профессор из Одессы, для которого русский язык – родной, вместо слова «любительский» использует «аматорский» – украинский синоним (от лат. – amare). Он говорит на прекрасном русском, но вот эту малозаметную вставку не замечает, а моё ухо услышало и насторожилось. Для меня это чужеродный элемент, а для одессита – совершенно естественный. Ни в коем случае нельзя предъявлять ему претензии. Влияние языка-соседа неизбежно. Это есть и в языке русских, живущих в Германии, Израиле, Америке, Эстонии, Латвии – во всех странах. В Латвии используется глагол «максать» – платить, образованный от соответствующего латышского глагола. Конечно, это слово не должно войти в словарь литературного русского языка, но оно настолько часто встречается в разговорной речи, что его надо зафиксировать и не говорить, что это «порча языка». Просто появился новый регионализм. Высокомерие здесь неуместно.

– Есть ещё одна сфера русского языка – это речь соотечественников, живущих за рубежом…

– Во многих отношениях этот русский чище, дистиллированнее, чем наш. Эффект эмиграции. Когда какая-то группа людей живёт вдали от центра развития языка, она более консервативна, лучше сохраняет старые черты этого языка. В самой России идут мощные языковые изменения, происходят «тектонические сдвиги». А за границей идут два противоположных процесса: с одной стороны – консервативность и сохранение старых норм, с другой – изменчивость из-за соседства с другими мощными статусными языками. Я часто встречаюсь с профессурой ближнего зарубежья. Последние поездки – Украина, Казахстан, Армения. Абсолютно чистый русский язык. Иногда коллеги ужасаются изменениям, произошедшим в современном русском. Приведу простой пример: в 60-е годы прошлого века велась активная борьба со словом «пока» (в значении «до свидания»). Оно считалось вульгаризмом, недопустимым для интеллигентного, образованного человека. Сегодня это слово используют все, независимо от степени образованности. Речь, конечно, меняется, просто некоторые люди за собой не замечают этих изменений. Но когда я сталкиваюсь со своими коллегами из ближнего зарубежья, то вижу, что у них русский изменился меньше, их речь ближе к русскому языку 70-х годов.

– Элитарность у русского языка в бывших республиках остаётся?

– По-разному. Если в советское время русский язык был обязателен для человека, делающего административную партийную или научную карьеру, то сейчас всё поменялось. Карьеру делают или на государственном, или на английском языке. Скажем, в Казахстане идёт жёсткая конкурентная борьба казахского и английского за престиж. Но мы видим, что восстановление экономических и культурных связей с Россией снова заставило бизнесменов и студентов обратиться к русскому. Это вопрос отношений между странами. Нельзя просто требовать, чтобы изучали язык Пушкина. Граждане возьмутся за него, если это будет нужно по экономическим или политическим соображениям. Навязывать не нужно, эта потребность родится внутри общества. Ясно ведь: как только у нас возникают с соседями конфликты разных степеней интенсивности, престиж русского языка падает и изучение русского языка резко сокращается. Самый яркий пример – отношения с Грузией. Сегодня там русский язык для молодых – скорее экзотика.

Елена Новоселова

Источник: «Российская газета»

Leave a reply